СЕРГЕЙ ЖАДАН: БУДДИЗМ ПО-УКРАИНСКИ

jadan

Попробуй сейчас объяснить ей,
что эти осенние ходики,
если их вовремя не собрать
просто перезревают и брызгают
на одежду и ладони соком,
на который потом слетаются осы
и пробивают жалами твою кожу
вплоть до самого сердца.
("Сербохорватская")

В белых снегах, словно в салфетках, лежит Центральная Европа.
Я всегда верю ленивой цыганской пластичности.
Потому что не каждому достаётся этот затянутый пояс.
Если бы ты посмотрела в их паспорта,
что пахнут горчицей и шафраном,
если бы ты почувствовала их разбитые аккордеоны,
что отдают кожей и арабскими специями...
("История культуры начала столетия")

Револьверы и розы

В начале девяностых ранней осенью можно было умереть
лишь от выговаривания этих слов - ранняя осень, ранние девяностые,
старая криминальная хроника, в которой
караван фур идет из бундеса, через Польшу, на восток. В главной
машине сидит начальник охраны - молодой поляк
с армейским карабином,
в черной кожанке,
в русском камуфляже -
перегоняет свои десять машин
через сонные мазурские озера.

И неизвестно, что они там везут и за счет чего прорываются
через время, что прекратило идти в этой области их отчизны, и неизвестно,
почему он не спит, если все женщины с берлинских порножурналов
запели ему, запели -

Спи, спи, командир, пока ты спишь,
пока продолжается твой покой,
когда ты занимаешься сексом, шрамы твои светятся в комнате темной,
когда ты ломаешь хлеб, ломаются небеса над озерами,
спи, спи, командир, все умирают, все рождаются,
все переходят на другой берег свободы, смерть
дает одно преимущество - она избавляет тебя от ответственности за товар,
спи, спи, командир, такой ночи терпеливо ждет каждая женщина,
шепча с опасением - ну что же ты, спи, давай, спи, спи.

Смотри, какая у него темная кровь, - сказал один опер другому -
это от усталости, как будто он не спал последние десять лет. Ага, -
согласился тот, - или спал очень плохо. Похоже, их расстреливали в упор, - снова
сказал первый, - сначала закидали гранатами головную машину,
потом остальных добили, тут закрытый участок дороги, видишь,
тут их ждали, я тоже бы сделал так, - сказал первый, - на их месте.
Я когда-нибудь так и сделаю.

И вот теперь для него уже все остановится -
кровью на карабине, купленном в эмиратах,
грубыми нитками, словно операционного кроя.
и только оперы молча склонятся в запыленных бушлатах,
и только патологоанатом с пониманьем кивнет головою.

И только мама заплачет где-то в районе Вроцлава
о сыне, которого так рано завалили эти коммунисты,
И журавли будут потоки воздуха разгонять над застывшим озером
мышцами, тренированными как у профессиональных велосипедистов.

И весною, когда, год за годом, из Палестины будут они возвращаться,
будут обминать эти черные места, пахнущие палеными колесами,
будут обминать эти расположенные вдоль реки армейские части,
обминать все озера с холодными плесами.
Обминать эти воздушные коридоры, где так плотно минувшее,
что время там замирает, как сердце в покойнике,
и зная ту географию, которую они нарушили,
ту политику и ту экономику,

я повторяю следом за ними: спи, спи, любимая,
наша жизнь так длинна, что мы
снова успеем встретиться с теми, кто так рано от нас ушел,
спи, стоило всем мужчинам этого континента отрубать один
другому головы, чтобы все-таки ты могла пережить такой теплый декабрь,
все умирают, все рождаются,
держаться тебя, это словно держаться правописания,
кончать в тебя, это словно кончать жить,
вот такая история, такое прошлое, будто картофельные поля,
к которым ты совсем-совсем не имеешь отношения.

Следи за руками этого проповедника

Я часто думаю, вот проповедники, которые из страны в страну кочуют,
таща на себе молитвенники, распечатанные на такой тонкой папиросной
бумаге специально, чтобы влезло побольше проповедей, часть продав, а другую,
не парясь ни в коем случае, выкидывают просто,

собирающие вокруг себя городских фриков, обделенных социальными гарантиями,
обещающие им всякие приятные для них штуки, которые с ними станутсяпосле их смерти, закупающие у баптистов в Штатах новые молитвенники,
целыми партиями,

перевозящие их контрабандою через Германию, не перестающие стараться

строить свой бизнес на Иисусе с компанией, распевающие с братьями-фриками
псалмы, наскоро переписанные из протестантской церковной прессы
с более счастливым концом и не такие помороченные, дополненные отрывками
интимного характера, расширяющие, я бы сказал, социальные требования и интересы,

что ими движет - я думаю, если просто религиозные фишки, то что их держит,
заставляет их связываться со всяческими маргиналами,
похоже, эту жизнь есть за что уважать, если ходом пешим
они преодолевают такие пространства со своими разными причандалами,

если способны с любовью отнестись ко всякому отморозку,
который найдется у них на пути, а поскольку такие лишь и находятся,
то относиться с любовью к каждому встречному, ко всем этим персонажам Босхаиз ближайшего бара, что сидят там и заливаются всеми напитками,
какие лишь производятся.

Если бы в моей семье были проповедники, я бы попробовал с ними договориться,
я бы сказал, послушайте, дядя, давайте объединим усилия,
каждый большой бизнес начинается с вредных привычек, вот вы привыкли молиться,
а мне по душе наркотики, если подумать, мы различаемся не так уж сильно.

Я упаковывал бы его тележку отменным товаром,
я вкладывал бы между страниц молитвенников листья ямайской ганджи,
я завалил бы эту страну первосортным крэком, к тому же, почти задаром,
лишь бы отбить то, что вложено, и инвестировать это все снова в продажи,

в закупки штатовских молитвенников, лишь бы не прерывать процесса,
лишь бы только за нами тащились орды дилеров, прокаженных и безымянных,
лишь бы только разрасталась эта сеть во имя господа, и приходили каждый месяц
проценты, и чтобы поменьше дури лежало в собственных карманах.

И я таскал бы за ним пачки с напечатанными иконками,
я ходил бы за ним и слушал, как он пугает народ страшным судом и геенною,
угрожающе поблескивая всеми своими золотыми коронками,
купленными на проценты с продажи молитвенников, наточенными в борьбе с системой.

И когда бы он засыпал в отеле, я бы спускался вниз и в каком-нибудь баре,
затаившись на выходе, призывал бы самых непрощенных и неприкаянных,
и обуздывал бы их черную, как нал, жажду тремя хапками и пятью хлебами,
и взывал бы к ним голосом, полным тоски и отчаянья.

И я бы им говорил, что вы знаете, засранцы, про конец света,
и тем более что вы можете знать про муки ада,
это я отдаю разбитую душу и здоровье свое за это,
и это я перевожу в чемодане все главные экспонаты.

Ваш ад - это когда дохнешь на улице и хватаешь
хавку из рук, стараясь как можно удобнее изогнуться,
конец света - это когда три дня беспробудно бухаешь,
потом отрубаешься а с утра не придумываешь ничего лучшего, чем проснуться.

Я бы указал им на все житейские скотства,
я бы воззвал к их совести, и на все больные места надавил им,
и когда бы они меня выдали органам власти по причине личного жлобства,
когда еще и петухи не запели, я знаю, что бы они мне инкриминировали -

они бы сказали, послушай, еще если б ты просто захотел, там, не
знаем, кого-нибудь застрелить, если бы просто взял пушку и начал стрелять налево и
направо, мы бы смогли это понять, но ты ж так не сделал, правильно? ты
убивал сотни жителей нашего славного города, согласись, этими своими
чертовыми наркотиками, ты не просто убийца, ты гораздо хуже, чем убийца, ты просто
подонок, ты это знаешь? ты играл на религиозных чувствах, одним словом,
тебе теперь не позавидуешь, это уж точно,
и мне бы вправду никто не завидовал, ведь завидовать, по большому счету,
нечему - столько обвинений, родные не вносят залог, конец света и прочее,
и угодив головою во все эти водовороты

я бы подумал -

блажен, кто выпал из этой всей круговерти,
все, чего ты боишься, начинается после смерти,
и поэтому все, чего ты боишься, как оно ни зовется,
тебя не касается, пока не начнется.

Вуду в домашних условиях

Так они подошли к этой ночи.
Помни о них, оставляя
свой город и возвращаясь в него.
Небо, с утра нагреваясь,
как вода в баках, все равно
аккумулирует их предательства и
любовь, переплавляющуюся,
как сахар, который пойдет
на цыганские леденцы.

Такими и остаются, видят
солнечные оттиски на рисовых
полях детской кожи, когда небо
открывается, как шкатулка,
украшенная изображениями
зеленоглазых демонов, и на какой-то
миг появляются все настоящие
карты неба, на которые так долго
охотились разные шарлатаны.

И тогда кто-то один, кто-то,
кому вообще терять нечего,
остановившись вдруг, говорит -

я знаю, говорит он, я знаю, как
душа покинет меня, однажды
она пройдет сквозь надрезы на
моей коже, сквозь шрамы, что
откроются, словно небо, на моем теле,

и еще, говорит он, я знаю -
если долго смотреть на раны,
увидишь, как они затягиваются,
я не боюсь того, что будет -
я слишком хорошо помню, что было.

Кто еще остается с нами
до конца этой странной службы, кто еще?

Вот рабочие, делающие
ремонт в пустом доме,
содрав обои, находят
под ними старые газеты, в которых
написано все про их смерти,
про их будущие несчастья, это
говорят тебе продавцы воздуха -

не заглядывай, никогда не заглядывай
в пустые глаза своей совести,
не касайся этих тихих недвижных
озер, под этой вязкой поверхностью
стоят они все - все, кто должен
пройти твоей жизнью, чтобы
оставить в ней место тебе.

В стране блуждают молчаливые
продавцы воздуха, объединенные тайными
знаниями, трутся возле касс и
зеленых парков, сидят в теплых
барах возле стадиона,
и пытаются тебе растолковать,

что воздуха тебе отпущено ровно
столько, сколько нужно
для дыхания, воздуха, который ты
добыл, хватит как раз на остаток
твоей жизни,
все начинается тобой
все тобой заканчивается,

и этой ночью,
и каждой другой ночью
нет никого, кроме тебя и тех,
кто находится по ту сторону,
и можешь услышать сквозь сон,
как раздаются их шаги,
как звучат их голоса,
как стучат их сердца,
как они останавливаются.

Жить литературой

Когда-нибудь я посмеюсь над всем этим -
о, да, мы все тогда сделали столько глупостей,
жизнь меняется, мы
меняемся вместе с ней,
в ключицах железные пластины намертво
спаивают кости, вот как
живут настоящие поэты,
обрастая бытом, будто жиром,
вот как поэты
ложатся под суку поэзию,
продаются ей, вот как
из нормальных мужчин
делают поэтов.
Когда-нибудь она все поймет,
конечно, поймет, чего тут
не понимать-то -
рваные мной рубашки,
убитые ею шмотки,
вот так живут настоящие поэты -
ни намека на респектабельность,
респектабельность
выдумали
либералы,
пусть сначала попробуют
жить, как настоящие поэты, как оно -
жаль себя? правда,
жаль себя? вот так
они и живут - настоящие поэты,
да - вот так, настоящая жизнь,
настоящие поэты.

Настоящие слушатели,
те, что слушают,
те, что понимают, да - лишь они
всегда поддержат и поймут,
когда ты говоришь им - господь,
этот пастух слабых, он
помнит о нас,
он пастух, ему
что зима, что лето -
один хуй -
они реагируют лишь на хуй.

Когда я говорю ей: я
хочу с тобой умереть,
она не слушает до конца,
она совсем ничего
не знает о смерти, точно
так же, как я ничего не знаю
о жизни.
Все когда-нибудь встанет
на место.
Боль - понятие,
зависящее от времени,
а время на нас работает.
Выжженные комнаты борделей,
менструальная кровь на революционных знаменах,
ни сомнений,
ни памяти,
ни возможности что-нибудь изменить -
вот как живут настоящие поэты,
вот как умирает настоящая сволочь.